Об исторических повествованиях Древней Руси: неожиданные князья

Каким-то хазарам какой-то Олег
За что-то отмстил почему-то!
А. Галич Съезду историков

Всё началось с разговора с редактором. Обсуждая темы будущих публикаций, мы решили, что в надвигающийся пост было бы неплохо обратиться к литературе – к древнерусской.

Например, к летописям. И тут меня унесло в воспоминания…

Помню, несколько лет тому назад пришлось рецензировать урок по Повести временных лет для одного православного издания. Так вот, на второй странице я с удивлением обнаружила, что самой-то летописи в уроке крайне немного – вместо неё составители ничтоже сумняшеся вставили куски какого-то позднего жития княгини Ольги, вставили – да и не сослались.

И, знаете, я вполне могу их понять – летописная княгиня, истребившая одно за другим два посольства, а затем и дружину древлян, хитростью уничтожившая их главный город Искоростень, а потом ещё изящно, но как-то всё-таки некультурно переклюкавшая византийского императора, упopно не хочет укладываться в рамки расхожего представления о святой. Вот и получается: видят люди текст на церковном языке и привычно ожидают от него поучения.

Потом начинают разбираться, а там… Впрочем, если ожидания не сбываются, разбираться приходится скорее с ожиданиями.

Княгиня Ольга. Скульптор И.П. Кавалеридзе 1911.

Фрагмент восстановленной композиции на Михайловской площади в Киеве.

В первую очередь давайте обратимся к житиям. Читая их, мы иногда совершенно забываем о мере условности этих сочинений. И правда, задача их составителей заключается именно в том, чтобы показать своих персонажей как христиан и носителей благодати, а также предложить читателю или слушателю душеполезное поучение.

Именно поэтому жития, особенно древние, зачастую кажутся теперь однообразными и сухими – ведь их авторы, преследуя свои цели, старательно избегали именно того, что могло бы заинтересовать нас сейчас – психологических зарисовок и исторических подробностей. И даже если такие эпизоды подчас встречаются, то являются скорее отступлением от нормы жанра, чем его правилом.

Однако гораздо чаще повествование агиографа упopно стремится к набору стандартных ситуаций: рождение от благочестивых родителей, ранние примеры аскезы, постриг, дальнейшие подвиги аскезы, происходящие по молитвам святого чудеса и, наконец, сопровождающаяся теми же чудесами кончина – вот вкратце тот набор ситуаций, что повторяются в древних текстах от святого к святому. И, именно описывая эту закономерность, В.О.Ключевский в своё время утверждал: Житие и историческая биография смотрят на лицо прямо с противоположных сторон.[1]

Летописи же, с которых мы начали наш разговор, заключают в себе совершенно иную картину. Все задачи и цели, которые двигали древнерусскими летописцами, на сегодняшний день всё ещё не вполне понятны исследователям, однако, несомненно, дело там обстоит гораздо сложнее.

Во-первых, в древности сочинения летописцев были официальной историографией и, соответственно, они просто не могли уронить ни честь страны, ни честь конкретного князя, на службе у которого к тому же нередко находились. Во-вторых, у летописцев тоже были свои представления о том, как должны вести себя князья положительные, а как – недостойные и уж в зависимости от общей оценки, тому или иному историческому деятелю они стремились приписать порой те или иные поступки – вот именно так, пусть даже такая логика выглядит для современного читателя перевёрнутой. Ну и, наконец, на этот набор предварительных установок следовало нанизать ещё те сведения об исторических персонажах – тоже далеко не всегда достоверные, – которые оказывались в распоряжении летописца.[2]

Именно поэтому когда в Повесть временных лет попадают не слишком, казалось бы, благовидные поступки Ольги, современному читателю следует воздержаться от поспешных оценок и просто задуматься. Ведь для летописца Ольга в первую очередь – правительница, княгиня, и подобное поведение в конце концов позволило ей, находящейся в очень стеснённых обстоятельствах и, к тому же, женщине на троне, защищающей жизнь малолетнего сына, тем не менее, одержать физическую и мopaльную победу над противниками.

Так, составленная с женским хитроумием задачка без ответа (Я язычница если хочешь крестить меня, то крести меня сам — иначе не крещусь (статья 955 г.)), словно бы мимоходом заданная покорённому якобы её красотою византийскому императору (ведь жениться на язычнице он не смог бы точно так же, как не смог в итоге жениться на своей крестнице), оказывается в одном ряду с многочисленными рассказами о победах русичей над греками – независимость от Византии была важна для Руси того времени а сама княгиня, в конце концов, получает у летописца прозвище смыслена.[3]

Ну и попробуйте-ка объяснить за урок все эти летописные тонкости.

Иногда, впрочем, дело оказывается ещё сложнее, и на княжеское описание влияет даже то, какое положение занимает тот или иной правитель по отношению к великокняжескому престолу. (Потому что пока князь не достиг сей вожделенной цели, как оценивать его – неясно, но уж великий князь является Божиим избранником и примером для своих подданных по определению). Например, про Ярослава Владимировича летописец словно бы никак не может решить, положительный он герой или отрицательный.

Летописный Ярослав то ссорится из-за дани и даже собирается воевать со своим отцом Владимиром, то мстит сводному брату Святополку за убийство других двух братьев – Бориса и Глеба, одерживая патетически описанную победу на Альте (1019 г.). Кроме того, летописному князю в своё время пришлось пройти через ряд военных конфликтов, из которых создаётся впечатление, что он не особо силён как полководец: то дружина почти что ставит его перед фактом, что завтра самостоятельно отправится воевать со Святополком (1016), а то Ярославов воевода вдруг выходит вообще за всяческие рамки и начинает при всех громогласно дразнить польского короля (проступок, по представлениям Средних веков, тем более вопиющий, что чужеземный наёмник здесь позволяет себе прилюдно унижать феодала).

Завершение этого конфликта предсказуемо: польский король без промедления решается наказать обидчика, а в итоге и сам Ярослав бежит от него до самого Новгорода и хочет бежать ещё дальше – за море (1018). И лишь почти через 20 лет, когда Ярослав Владимирович остаётся единственным претендентом на великокняжеский престол, летописец, словно внезапно прозрев, замечает наконец, что князь любит книги, собирает библиотеку и покровительствует монахам, и отныне изображает его не иначе как книгочеем и храмостроителем: Заложил Ярослав великий город Киев, у того же города Золотые ворота заложил и церковь святой Софии, Премудрости Божьей, митрополию, и затем церковь каменную на Золотых воротах — святой Богородицы Благовещения. . И любил Ярослав церковные уставы, попов любил немало, особенно же любил черноризцев, и к книгам имел пристрастие, читая их часто и ночью, и днем (1037).

Вот такая бурная получается биография.

Ярослав Владимирович. Скульптурный портрет, реконструкция по черепу проф.

М.М. Герасимова, 1939

Впрочем, через несколько веков в истории древнерусской литературы случится ещё и пример того, когда на княжеский образ окажет сильное влияние этический идеал эпохи – вот только результат опять выйдет сомнительным. В одном из известнейших воинских произведений Древней Руси, Сказании о Мамаевом побоище, главный герой Дмитрий Иванович Донской внезапно оказывается… не в меру слезлив.

Скорее всего, причиной тому стали аскетические настроения времён Сергия Радонежского, когда идеалом автора оказывается уже не князь-богатырь и храбрый воин, но погружённый в размышления о духовном монах. В конце концов, о князе автор именно так и говорит: Государь же князь великий Дмитрий Иванович — мирный человек — образцом был смиренномудрия, небесной жизни желал, ожидая от Бога грядущих вечных благ…

Дмитрий Донской на памятнике 1000 — летие России в Великом Новгороде

Однако приводит это всё к тому, что впечатление в целом князь оставляет странное. И вроде бы делает он всё то, что положено было по древнерусским представлениям приличному князю, – собирает войска, рассылает гонцов, испрашивает благословение на бой, но делает это, постоянно восскорбев сердцем и проливая слёзы.

В довершении всего и само княжеское участие в битве в изображении автора почему-то оказывается крайне скромным: И самого великого князя ранили сильно, и с коня его сбросили, он с трудом выбрался с поля, ибо не мог уже биться, и укрылся в чаще, и Божьею помощью сохранен был. Вот так, и это – отнюдь не попытка автора дискредитировать исторического персонажа, как можно было бы подумать, просто таковы уж были его идеалы.

Итог сего разговора можно обозначить таким образом: каждое повествование, будь то житие или летопись, имеет свои законы жанра, которые, оценивая его содержание, неплохо бы иметь в виду. В случае с летописями историкам зачастую приходится быть крайне осторожными – ведь выкапывать крупицы фактов в них нужно из-под груды авторских оценок, которые, к тому же, проявлялись не прямо, а в приписывании персонажу тех или иных поступков, в его описаниях и хаpaктеристиках.

Иногда к этому добавляется ещё целый ряд скрытых аллюзий, вроде уподобления князя тем или иным библейским персонажам, так что в итоге текст приходится не столько читать, сколько толковать. Вот такое оно дело – летописи.

И, кстати, ироничный Галич был не так уж неправ: с Олегом там тоже всё непросто.

Нестор-летописец. Скульптура М.Антокольского, 1890

[1] Ключевский В.О. Древнерусские жития как исторический источник.

[2] Современные исследования предполагают ещё целый ряд стоявших перед летописцами задач. Например, И.Н.Данилевский в своих статьях и монографиях отмечает, что ряд рассказов Повести временных лет оказывается приближен к различным сюжетам Ветхого Завета.

Т.о., проводя параллели между отечественной и Священной историей, повествователи очевидно пытались подчеркнуть значимость первой.

[3] Кстати, дошедшие до нашего времени византийские источники позволяют предполагать, что вообще вся сцена брачных посягательств благополучно женатого к моменту визита славянской княгини в Константинополь византийского басилевса составляет своего рода исторический анекдот. Но не будь его, летописец не имел бы возможности продемонстрировать нам очередную победу русичей над греками.

Все древнерусские памятники здесь и далее цитируются в переводе на современный русский язык по изданию серии Библиотека литературы Древней Руси, даты летописных статей указаны в пересчёте на современное летоисчисление от Рождества Христова.

2019-04-05admin

• tweet